Мои жизненные университеты

Мой жизненный путь и жизненные переживания моей молодости на родной украинской земле
до 1929 года и Вторая Мировая Война.
Владимир Кейс
(Продолжение.Нач. в № 32, 33,34)

Однажды, осенью 1937 года, в дом Матрены Карпенко неожиданно зашли трое сотрудников НКВД, а вместе с ними А. Сытник (тот самый, который уволил меня с железной дороги). Все они были немного пьяны. Они спросили, тут ли живет В. Кейс, и получили утвердительный ответ.  В это время я находился в комнате. На руках у меня была дочь, которой я чистил жареные семена подсолнечника. Один из сотрудников НКВД крикнул в мою сторону: «Вчера вечером на станции Бантышево из-под стражи сбежал один бандит. По слухам, он прячется в Вашем доме!» Я сказал, что они могут обыскать весь дом и что я об этом ничего не знаю. Марена Карпенко, моя теща, тоже сказала, что посторонних в доме нет. Тогда А. Сытник (в иммиграции у него было прозвище «Мармыш») сказал, чтобы мы дали им муки и подсолнечного масла. Тогда, мол, мы оставим вас в покое. Иначе, сказал А. Сытник, им придется проверять слухи о том, что В.Кейс общался с неблагонадежными людьми. На это я ответил, что ничего не знаю. Тогда главный из сотрудников НКВД Сулимов (рябой на лице) крикнул на меня: «Ты кто по социальному происхождению?!». Теперь я понял, что А. Сытник специально пришел с сотрудниками НКВД, чтобы ограбить нас и устроить террор. Ведь у него все еще была та характеристика на меня. Моя теща сильно испугалась и сказала, что даст им продукты. Они пошли в кладовую и набрали всего, чего хотели. А потом приказали мне идти с ними. Когда мы подошли к реке, на берегу их уже ждали колхозники, которые приготовили сотрудникам НКВД рыбу. Мои конвоиры начали жарить рыбу и пить водку. Я стоял рядом как арестованный. Они меня предупредили, чтобы я об этом никому не говорил, и отпустили. Я пришел домой, а там теща плачет, что последнюю муку и масло забрали. И говорит: «Вот приобрели себе зятя – спасай его и голодай!» Она была хорошим человеком. Ее муж умер в 1930 году, и дети остались сиротами. Поэтому она не подпадала ни под какую категорию по социальному статусу. Работала в колхозе. А ее дочь (моя жена Мария) работала заведующей в магазине. Жили мы неплохо. И сотрудники НКВД знали, где и кого можно ограбить.

1939 год – Финская война. В то время я был призван на 3 месяца в армию. Проходил службу в городе Святогорске (20 км от нашего села). Наш батальон называли трудовым, потому что мы не занимались военной подготовкой, а, в основном, делали то, что нам приказывали – загружали и разгружали вагоны. Это была тяжелая работа. Мы грузили военную технику на фронт. Когда война окончилась, нас демобилизовали. Я вернулся на прежнюю работу. За то время, что я был в армии, мне даже заплатили деньги и дали отпуск.

Прошло какое-то время. Однажды я встретился со своими старыми коллегами по железной дороге. Я уже никого не боялся. Да и не было повода для страха. С друзьями поговорили о жизни и отправились в ближайшую закусочную (бар). Выпили водки, закусили соленой рыбой и редиской (хорошая закуска). Есть такая поговорка: «Что у трезвого на уме, у пьяного на языке». О финской войне я ничего не рассказывал, потому что на фронте не был. Я говорил о том, что наболело в душе. В том числе, и о грабеже моей тещи сотрудниками НКВД города Славянска, о том, что они забрали последние продукты. Я говорил правду. Все присутствовавшие от удивления даже рты открыли – это же был открытый грабеж! Водка закончилась. Все в хорошем настроении разошлись по домам. Я пошел на железнодорожную станцию, чтобы купить билет до села Гусаровки (это железнодорожная станция рядом с селом Никополь). Жду поезд. Читаю газету «Известия». Подходят ко мне два человека в гражданской одежде и садятся рядом. Я думал, что это попутчики. А они берут меня за руки и сообщают, что я арестован. Я спросил: «В чем дело?». Вдруг вижу: за углом стоит сотрудник НКВД Сулимов, который грабил мою тещу. На его лице была звериная гримаса. Он махнул им рукой, и меня повели в отделение НКВД города Славянска. Тогда я понял, что, действительно, арестован.

Завели меня в помещение. Там уже находилось человек шесть сотрудников НКВД. Меня обыскали. Забрали деньги, карманные часы, документы и отвели в тюремную камеру. Утром следующего дня меня отвели на допрос. Заводят в кабинет (у конвоира в руках револьвер). В кабинете уже находятся представители власти: капитан в военной форме, а также несколько сотрудников НКВД в гражданской одежде. В стороне стоит стол. За ним сидят два человека в форме работников железной дороги. Они меня знают. Тут я понял, что это так называемый «троичный суд». Я испугался, потому что не знал, за что меня собираются судить. В кабинет зашел военный в звании майора. Сел за стол. Некоторые остались стоять под стенами. Это оказался не суд, а слушание дела (допрос) «специальной тройкой». Мало кто оставался в живых в результате такого суда. Мне предъявили обвинение в том, что вчера я вел агитацию против советской власти в городе Славянске и против сотрудников НКВД. Я возразил против такого обвинения и сказал, что меня никто не грабил, потому что у меня ничего нет, и живу я на квартире у тещи. О том, что произошло в 1937 году с участием сотрудников НКВД в доме моей тещи, я, действительно, говорил, но против советской власти не агитировал. Я опять подробно описал тот случай, ничего не скрывая. Два присутствующих железнодорожника (мои «товарищи», с которыми я пил водку) подтвердили, что именно этот случай я им рассказывал. Но при этом добавили, что я в их присутствии угрожал сотруднику НКВД Сулимову. Я ответил, что они говорят неправду. На вопросы следователя я ответил, что работаю  в торговом отделе в городе Скавянске. Что вернулся на эту работу после того, как был в армии и трудился там для финляндского фронта. Что все мои документы о моем пребывании в армии находятся в военном комиссариате. Эти обстоятельства сильно повлияли на ход процесса, и мое дело отправили на новое расследование. Если бы я не вспомнил о Финской войне, то меня бы могли приговорить к расстрелу прямо на первом допросе. Пока шло следствие, я сидел в тюрьме в одиночной камере. Мария, моя жена, жила недалеко, но посещать меня боялась. Сижу один. Думаю, что же будет? Все это подстроили мои «друзья». Как мне стало известно, они и раньше работали осведомителями НКВД. Прошло две недели. Меня вызвали на суд. Что это был за суд, мне непонятно до сих пор. В помещении за столом сидело три человека в гражданской одежде, а по бокам стояло два человека в военной форме. В зале суда присутствовало 5 или 6 человек. Это были незнакомые мне женщины пожилого возраста. Тут же находилась и моя жена Мария с детьми: покойной Галиной и еще грудной Валентиной. Мне задали только один вопрос, признаю ли я себя виновным. Я сказал, что не признаю. Мне зачитали приговор суда: «За клевету на сотрудников НКВД города Славянска В.Л.Кейса лишить свободы на 2 года. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». Мне даже не дали открыть рот. Не дали попрощаться с семьей. Одна женщина в зале суда крикнула, чтобы мне дали попрощаться с семьей. Но это не помогло. Конвой вывел меня из зала суда. Затем у меня взяли отпечатки пальцев и выполнили ряд формальностей, обычных по отношению к заключенным. Затем отвели в тюремную камеру. Через несколько дней, под конвоем, арестантов погнали по этапу. Нас постригли наголо и в сопровождении вооруженных охранников с собаками посадили в поезд на станции Славянск. Этот поезд собирал на своем маршруте арестантов. Нас привезли в город Артемовск (тогда он назывался Бахмут, около 150 км от села Никополь). На станции нас выгрузили. Всего оказалось более 1000 человек. Всех  построили в ряды и предупредили: «Кто сделает шаг в сторону, охрана будет стрелять без предупреждения». Пригнали нас в большую двухэтажную тюрьму. Сделали перекличку и распределили по тюремным камерам. Людей было очень много. Спали на цементном полу, который всегда был сырой и холодный. У дверей камеры располагались два ведра, которые использовали как туалет. От них ужасно воняло. Постоянно слышны были стоны и плач, особенно от пожилых людей. Ночью невозможно уснуть. Постоянно кого-то конвой вызывал на допрос. С допроса люди возвращались  избитые и стонали всю ночь. В камере я был осторожен, потому что и в тюрьме было много осведомителей НКВД. Тюрьма – специфическое место. Если на воле можно как-то оправдаться, то тут ты можешь просто исчезнуть. И никто не узнает, куда ты пропал. В тюрьме меня один раз навестила Мария с дочкой, которой тогда было 5 лет. Она привезла мне еды, и мы пообщались через колючую проволоку в течение 15 минут в присутствии охранников.

Однажды (это было в 1941 году) всех заключенных выгнали из камер в тюремный двор. Сделали перекличку. Нас собирались куда-то отправить. Неожиданно в тюремном дворе я встретил своего родного дядю. Его звали Симон Порфирьевич Шкарупа. Он был родным братом моей матери. Наша встреча обрадовала нас. Все-таки мы родственники и могли откровенно рассказать друг другу о своей судьбе. О своих приключениях я написал выше. А о том, что рассказал мне мой дядя, читайте далее:

«Я (Симон Порфирьевич Шкарупа) жил в селе Славянки, рядом с городом Доброполье. В 1929 году решено было репрессировать меня одним из первых в нашем селе. В то время  мой тесть Иван Чумак был одним из активистов по репрессиям против богатых крестьян. Он был активным палачом и членом местного сельского совета. Но даже эти обстоятельства не помогли ему уберечь меня (его зятя) от репрессий. Он сказал, что не может нарушать советского закона по ликвидации богатых крестьян. Я долго сопротивлялся и не хотел покидать свой дом, свое село, свою Родину. Тогда местная власть осудила меня и лишила свободы на 7 лет лагерей в Сибири. Моя жена и четверо детей остались в нашем доме, так как жена была происхождением из бедных крестьян и, к тому же, одна дочь у своих родителей. В 1937 году, во времена, когда народным комиссаром внутренних дел был палач Ежов, я вернулся из сибирской неволи. Мой тюремный срок окончился. Я вернулся в Украину. Я очень хотел увидеть свою семью и пошел в село, где когда-то жил. Вечером пришел к своему дому. Заглянул в окно. Меня кто-то увидел и закричал, что в окно заглядывает какой-то человек. Из дома выскочила моя старшая дочь. Она бросилась ко мне, обняла и горько заплакала. Я заплакал вместе с ней. Она не успела мне ничего сказать. В это время из дома выбежала вся компания и окружила меня. Все эти люди были пьяны и начали меня толкать. Они кричали, что я не должен заглядывать в чужие окна. Дети стояли рядом и пытались меня защитить. Отец жены Иван Чумак хотел усмирить пьяных гостей и оградить меня от избиения. Это были члены сельского актива. Все успокоились. Мы зашли в дом. Тут я узнал, что моя жена живет вместе с председателем сельского совета. Этот председатель сказал, что моя бывшая жена теперь принадлежит ему. А я должен убираться и никому не говорить, где был. Мне ничего не оставалось делать. Я попрощался с детьми. Они горько плакали, потому что считали, что меня давно нет в живых. Ведь долгих семь лет у меня не было возможности написать им письмо. В это время из дома вышли моя жена и ее мать. Они плакали. А тесть (Иван Чумак) сказал, чтобы я уходил, потому что здесь для меня опасно. Я попрощался и весь в слезах ушел. Только вышел за пределы села, как меня догоняют активисты сельского совета. Они приказали мне сесть в повозку и повезли в сельский совет. Составили акт о том, что я заглядывал в чужие окна, угрожал отомстить председателю и испортил ему семейную жизнь. При этом меня жестоко избили. Завязали мне глаза. И кто-то ударил меня железным предметом по ноге. Этой же ночью меня отвезли в село Гришино в тюрьму НКВД. У меня сильно болела нога. Меня снова судили и лишили свободы на 5 лет, а потом отправили в тюрьму города Артемовска. Через несколько дней в тюремном госпитале мне отрезали правую ногу ниже колена. Поэтому из тюрьмы меня никуда не отправляют. Нахожусь все время на территории тюрьмы. Здесь я уже 2,5 года. Заметаю тюремный двор и убираю в госпитале».

Так мы встретились с моим дядей. На тюремном дворе нас построили,  сделали перекличку, погрузили в железнодорожные вагоны и повезли в специальный лагерь НКВД в город Старобельск. Тут нас выгрузили и поселили в деревянных бараках: двухэтажные железные кровати, разорванные матрацы из соломы (все же это не цементный пол).

А теперь немного о Старобельске.

Специальный лагерь НКВД располагался в бывшем женском монастыре. Вокруг лагеря на вышках стояли патрули с автоматами. Высокий цементный забор темно-зеленого цвета. Рядом с лагерем располагалась воинская часть. В лагерь проведена железная дорога и установлены приспособления для погрузки и разгрузки вагонов. В середине лагеря расположен огромный собор, но уже без креста. В середине собора, на стенах, виднеются остатки икон. Вокруг построены бараки и госпиталь, в который без разрешения не войдешь. Рядом, отдельно, расположен лагерь для женщин, огороженный колючей проволокой, и детский лагерь со школой. Все огорожено колючей проволокой. Около главных ворот – штаб специального лагеря. Вдоль стен бегают на привязи собаки. В соборе было много комнат. А сверху были достроены новые помещения. Там находились в заключении иностранцы. По слухам, это были польские офицеры. Их насчитывалось около 1500 человек. Говорили, что это офицеры из села Катынь.

Много людей было из Западной Украины, в том числе монахи, духовенство. Я видел, как их привезли в вагонах, а потом они сдавали свои вещи (серьги, перстни, одежду монахов и тому подобное). В лагере было много семей из Западной Украины. В 1939-1940 годах их вместе с детьми вывозили в этот лагерь и здесь разлучали.

Госпиталь обслуживали, в основном, иностранцы: поляки, эстонцы, лытыши, литовцы, немцы. Всех их в 1939-1940 годах привезли сюда. В этом лагере содержалось около 28000 человек.

По ночам в окна бараков стучались птицы. Это были совы. Их здесь было очень много.

Иногда людей из лагеря вывозили в неизвестном направлении.



Понравилась статья? Оцените ее - Отвратительно!ПлохоНормальноХорошоОтлично! (Нет оценок) -

Возможно, Вас так же заинтересует:
Загрузка...

Комментариев еще нет